Журнал «Юный натуралист» и журнал October имеют свои вполне понятные аудитории. Любая культурная институция — будь то музей, биеннале, арт-центр или поэтический листок — представляет собой манифестацию некоего сообщества, условного «мы». При этом до­минирующий сегодня повсюду идеологический режим препятст­вует образованию каких бы то ни было «мы», кроме того уныло-протяжного «мыыыыыыы», что заполняет эфир в результате на­сильственной национально-гендерной нормализации населения. Квир-феми­нисткам больших трудов стоит развен­чание веры в существование позиций «вне идеологии» — этих чистых и без­опасных пространств, где расцветают «просто бизнес», «просто исследова­ние» или «просто искусство» и где индивид, полностью отделен­ный от окружения, обретает истинную независимость суждений и поступков. Объединение нонконформистов, союз индивидуально­стей? Оксюморон! Все ведь взрослые люди — каждая сама по се­бе! Неудивительно, что характерным состоянием рефлексирующего субъекта где-нибудь в Центральной Азии является невключенность ни в какие группы и подозрительное отношение к любым объе­динениям: «мы вместе» — лозунг по определению фашизоидный. Когда во время кыргызской революции 2005 года художник Эрнст Абдразаков вышел на улицу вместе с другими политически актив­ными гражданами, на его плакате было написано: «Я ни с кем!» Для многих и многих это был единственно возможный лозунг. Ка­залось, вся наша интеллигенция узнала себя в этом жесте и соли­даризовалась с ним.

Но как и в какой момент исключенность становится объединяю­щим принципом нового включения? Перефразируя парадокс Бер­трана Рассела, можно сказать, что условное «мы» Шалазина — это виртуальное множество элементов, не входящих ни в одно множе­ство. В этом нет ничего особо нового — это примерно то же самое, что сказать «квир» или «крёль». По нашим наблюдениям, опыт пе­реживания собственной невключенности, несоответствия и непри­надлежности распространен гораздо шире, чем может показаться. Можно привести много примеров, годящихся для почти любой на­угад составленной автобиографии. Вот вы, допустим, человек с при­писанным женским полом, сталкиваясь всякий раз с аргументом из серии «вы ведь женщина!» — ощущаете желание немедленно возразить. Вот вы занимаетесь искусством, но, когда при­ходите в местный Kunstverein или союз художников, сразу чувствуете, что здесь вам не место. Вас влечет к людям с тем же гендерным дисплеем, что и у вас, но на вечеринке в лесбийском (гейском) баре вы словно бы не в своей тарелке. Вы увлечены фе­министской теорией и практикой, но, придя на встречу к местным активисткам, вдруг понимаете, что это совсем не ваша компания. Одноклассники, родственники, коллеги — все они, возможно, милые люди, но, объединенные вашим воображением в условную груп­пу «они» — вдруг становятся вам словно чужие. Так вы приходите к тому, что быть частью группы лично для вас есть нечто невозмож­ное. Наверное, так оно и есть (было, будет). Однако здесь, возможно, упущен тот факт, что люди, записанные только что (помимо их воли) в соответствующие группы «женщин», «художников» и так далее, часто тоже не очень-то ассоциируют себя с этими группами, по-сво­ему переживая собственную исключенность. Никакие идентичности сегодня не помещаются в ящички, доставшиеся нам в наследство с тех времен, когда все вещи мира были четко классифицированы и снабжены этикетками. Идентичности перестали быть данностью и превратились в знаки политической борьбы. Мы не хотим быть классифицированы. Нельзя ли это наше нежелание использовать в качестве отправной точки для художественных исследований но­вого типа?